Будильник зазвенел в шесть, как всегда — мерзкой мелодией, которую он уже год обещал себе поменять и так и не поменял. Сергей открыл глаза. Плотные шторы не пропускали света, и комната тонула в сером полумраке. Одеяло скомкалось где-то на уровне бёдер. Лицо было уткнуто в подушку, и подушка пахла — не просто условно «пахла», а конкретно: стиральным порошком, чуть-чуть потом, и ещё чем-то текстильным, неуловимым, что бывает только у хорошо ношенного хлопка.
За стеной отчетливо зашипела кофеварка. Потом послышались мягкие шаги по коридору, приглушённые тапочками. Лёгкий стук в дверь.
— Серёж? Подъём, солнышко. В школу опоздаешь.
Голос матери — сонный, но уже деловитый. Он хотел ответить что-то нормальное, но горло было сухим, и вместо слов вышло невнятное мычание. Потом, прочистив голос, он выдавил:
— Мамуль… можно я сегодня не пойду?
Пауза за дверью. Он представил, как она стоит, прижимая кружку к губам, и считает про себя до трёх.
— С чего бы это? — Голос уже с ноткой раздражения. — И так одни двойки приносишь, программу не тянешь. Опять за компьютером до утра сидел?
Он не ответил. Плечи напряглись сами собой. Правая рука лежала под одеялом, пальцы судорожно сжимали ткань пижамных штанов в районе паха. Через секунду он стянул штаны ниже — так было легче.
Дверь открылась с тихим щелчком. В тишине особенно отчетливо звякнула ручка.
— Что у тебя? — В голосе матери раздражение сразу сменилось тревогой.
— Живот… болит, — выдавил он. Голос звучал приглушённо. Ему было неловко. Не из-за живота.
— Серёжа, что там у тебя? Покажи.
— Не надо, мам… всё нормально.
— Нормально — это когда ты в школу идёшь, а не валяешься в постели.
Он услышал, как она подошла ближе. Инстинктивно прижал одеяло к себе, но её пальцы уже накрыли его руку. Ладонь была тёплой и сухой. Он неожиданно отчётливо чувствовал каждый палец, даже небольшую мозоль на среднем.
Она рванула одеяло одним движением. Ткань скользнула по животу и бёдрам, открывая спущенные к середине бедер пижамные штаны. Холодный воздух ударил по коже, и он зажмурился.
Повисла тяжёлая пауза. Такая бывает, когда человек не сразу понимает, что именно увидел.
Он не смотрел на неё, но её взгляд ощущался почти физически — тяжёлым давлением на коже.
— Ох… Серёжа… — Она невольно понизила голос почти до шёпота, будто за дверью их мог кто-нибудь услышать. — Почему он… такой?
— Не знаю, мамуль… Болит. Уже второй день. Не проходит.
Это было правдой — во всяком случае, тело убеждало его именно в этом. Тяжесть, натяжение, жар — всё ощущалось слишком конкретно, слишком физически.
— Ты… ты трогаешь его?
— Да… — Он сглотнул. — Мне… легче становится, когда вожу. Вверх-вниз.
Её дыхание стало другим. Он не видел её лица, но слышал — ритм изменился, стал глубже.
— А ну-ка, — сказала она, и голос звучал чужим, низким, — дай мама посмотрит.
Кровать просела под её весом. Матрас чуть ушёл вниз, внутри отозвались пружины, деревянная рама тихо скрипнула. Вот этой детали он в рассказе точно не помнил.
Её пальцы коснулись его бедра. Он вздрогнул. Прикосновение было поразительно отчётливым — тепло, давление, движение каждого пальца. Слишком отчётливым для простой сцены из рассказа.
Потом её ладонь обхватила его. Он почувствовал тепло кожи, давление пальцев, собственную пульсацию под её рукой. Каждая мелочь ощущалась с такой точностью, будто кто-то специально выкрутил чувствительность до предела.
— Больно? — спросила она, и палец провёл по воспалённому месту под головкой.
Он резко вдохнул.
— Н-нет… — выдохнул он. — Не больно. Даже… хорошо.
— Лежи спокойно, — сказала она уже увереннее. — Сейчас мама поможет.
В кармане халата зашелестела ткань. Послышался короткий звук разблокировки телефона. Другая рука продолжала двигаться. Он ощущал каждое изменение давления, каждое движение кожи с почти ненормальной отчётливостью. Таких подробностей в самом рассказе точно не было.
Он помнил оригинал. Тот был написан от лица Надежды — её глазами, её мыслями, её ощущениями. А теперь он оказался в роли сына. Значит, система просто дала ему другую точку зрения. Логично. Виртуальная адаптация ведь не обязана буквально повторять способ повествования оригинала.
Но читать эту сцену глазами матери и переживать её из тела сына оказалось совсем не одним и тем же.
— Алло, Надежда Петровна? — бодрый голос из трубки. Учительница. Имя он помнил смутно — в оригинале с ним, кажется, была путаница.
— Да, здравствуйте, Марина Викторовна, — голос матери звучал ровно, деловито. Рука двигалась увереннее. — Сыну плохо. Температура и болит живот. В школу сегодня не придет. Ах, Ирина Викторовна, знаю что у него сейчас совсем не лучшее положение по успеваемости…
Он слышал только её сторону разговора. Телефон был у её левого уха, и голос учительницы долетал до него приглушённо — бодрые интонации, слишком радостные для шести утра. Рука не останавливалась. Темп нарастал. Он откинул голову назад и приоткрыл рот.
— Спасибо, обязательно, — сказала мать и бросила телефон на одеяло. Он почувствовал, как телефон упал рядом с его бедром — вес, мягкий удар по матрасу.
— Так, малыш, — сказала мать. — Нужно срочно найти клинику. Частную, а то знаю я эти государственные — нихрена делать не хотят.
— М-мам… может не надо? Может само пройдёт?
— Тихо, солнышко. Мама уже ищет.
Она набирала что-то в поиске; короткие сигналы экранной клавиатуры один за другим нарушали тишину. Правая рука не прекращала движений — сжимала, отпускала, скользила, ускорялась. Он чувствовал ритм, который заставлял его бёдра приподниматься. И тут он впервые отметил ещё одну деталь: тело реагировало само, без сознательной команды. Значит, система воспроизводила не только прикосновения, но и непроизвольные реакции.
— Хорошо детка? Так лучше?
— Да… — выдохнул он. — Но… всё равно больно. Сухо очень… трет.
Она остановилась. Он открыл глаза и увидел её лицо — сосредоточенное, с какой-то странной мягкостью вокруг рта. Она смотрела на него, и этого взгляда он в оригинале не помнил.
— Вот так… — прошептала она, наклоняясь. — Мамины слюни помогут. Все смажут.
Он почувствовал её дыхание на своей коже — тёплое, влажное. Потом каплю — падающую, растекающуюся. Потом ещё. Её слюна была тёплой и вязкой, и все ощущалось реальным, временами даже чересчур.
Ладонь снова обхватила его, и теперь скольжение стало бесшумным, влажным. Он слышал — или ему казалось, что слышал — тихий, липкий звук каждого движения.
— Вот… видишь? Уже лучше.
Она снова взяла телефон. Пока листала отзывы, некоторые фразы невольно читала вслух: «…помогли моему мальчику…» «…сын стеснялся, но доктор Стаценко нашла подход…» «…вылечила сына в домашних условиях…»
Рука ускорилась. Он чувствовал, как всё напрягается — живот, бёдра, всё тело. Температура кожи повысилась, и система передавала это — жар, пот, прилив крови.
Она позвонила в клинику. Разговор был коротким — бархатный женский голос на том конце, деловитые вопросы, запись на девять. Всё это время её рука двигалась в том же ритме, и он слышал свой собственный стон — сдавленный, глухой.
—. ..хорошо, ждем вас ровно в девять. Не забудьте документы.
— Спасибо.
Телефон упал на одеяло. Она наклонилась к его уху.
— Слышал, детка? Через два часа. Потерпи немного. А пока… пока мама сделает так, чтобы тебе стало совсем хорошо.
Рука работала быстрее. Он хрипел. Бёдра дёргались. Он чувствовал, как всё сводит — не описанием, а реальным мышечным напряжением, которое он ощущал с пугающей точностью.
— Давай, — шептала она, — давай, сыночек… выпусти всё, что болит… прямо маме в руку…
Он издал звук — не крик, а глубокий стон. Тело напряглось. И он почувствовал пульсацию — мощную, горячую, ритмичную. Первый выброс. Второй. Третий. Жидкость была тёплой и липкой, и он чувствовал, как она стекает по коже, а с её ладони капает ему на живот. Густой, терпкий запах заполнял комнату и ощущался почти осязаемо.
Рука замедлилась, остановилась. Последние спазмы сошли на нет.
— Ну вот… — голос матери, хриплый, но удовлетворённый. — Теперь должно быть легче.
Он кивал, не открывая глаз.
— Так, иди пока искупайся. Смой с себя эту… эту густоту.
Он молча кивнул, с трудом поднялся. Ноги коснулись пола — тёплого, деревянного, с едва заметной шероховатостью. Он стянул сползшие штаны, прикрывшись рукой, и пошёл к двери. Дверная ручка была прохладной и слегка люфтила.
Он шагнул в коридор — и всё исчезло.
Темнота. Плотная, абсолютная. Длилась секунду, может — две. Потом ощущение, будто что-то отпустило. Как будто он долго давил на закрытые глаза ладонями, а потом убрал руки.
Свет. Знакомый свет. Настольная лампа, жёлтоватая, с абажуром из ИКЕИ. Потолок — белый, с трещиной в углу, которую он уже два года собирался заделать. Запах — не кофе, не спермы, а пыли и нагретого пластика. Его комнаты. Его реальной комнаты.
Он сидел в кресле. На голове — шлем, на руках — перчатки. Тестовая периферия, про которую он старался не думать, потому что конструкция была не из тех вещей, о которых хочется подробно размышлять.
Он стянул шлем. Воздух коснулся лица — прохладный, сухой, кондиционированный. Несколько секунд мир не складывался. Не в том смысле, что он не понимал, где находится, — он прекрасно понимал. Просто тело ещё помнило другой мир: вес одеяла, жар кожи, скольжение, запах. Сенсорная память была инерционной, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы переключиться.
Перед ним был монитор. На экране — знакомый интерфейс сайта bestweapon: тёмная тема, шапка сайта, логотип. Поверх страницы открылось окно завершения сеанса.
Рассказ: «Воспаление члена моего сына»
Автор: Lorrein40T
Режим: Полное погружение (бета)
Оценка: ☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆
Он кликнул по крайней правой звезде. Десять из десяти. После такого погружения поставить меньше было бы просто нечестно.
Комментарий:
Он набрал:
«Отличный рассказ. Такое чувство, будто не прочитал его, а прожил на собственном опыте. Запахи, прикосновения, температура, даже вес предметов — всё ощущалось совершенно реально. После окончания несколько секунд вообще не понимал, где нахожусь.»
**Качество погружения:** [Отлично / Хорошо / Приемлемо / Проблемы]
Он выбрал «Отлично»
Он перешел на главную страницу. Новые рассказы, привычные разделы, знакомая структура. Он снял перчатки, положил их на стол рядом со шлемом и пошёл на кухню. Налил воды. Выпил. Постоял у окна.
Система работала. И работала куда лучше, чем он ожидал от беты. Детали, которых в оригинале вообще не было, движок достраивал сам.
Он допил воду и вернулся к компьютеру.
***
Через несколько дней он снова зашел на сайт.
Ничего особенного — обычный вечер, обычное желание протестировать ещё один сеанс. Первое погружение прошло чисто, и нужно было проверить систему на другом материале.
Каталог был знакомым. Наверху — список категорий: «Новые рассказы», «Гетеросексуалы», «Драма», «Наблюдатели», «Не порно», «М + М»… На последнем он даже не задержал взгляд. Не его тема.
Он остановился на «Неизвестном препарате. Часть 1» автора Parasb. Рассказ он уже читал и для второго погружения выбрал не случайно: там хватало сцен, на которых можно было как следует проверить тактильную часть системы.
Он нажал «Запустить погружение».
Загрузка. Короткая темнота. Привычное ощущение «провала» — как будто пол ушёл из-под ног на долю секунды.
И — постель.
Он лежал на спине. Справа — женщина. Тёмные волосы на подушке, голые плечи, запах — шампунь, что-то цветочное, и секс. Был секс, это было очевидно — по запаху, по расслабленности тела, по влажной простыне под ним.
Что-то не сходилось. «Неизвестный препарат» начинался на кухне: сын сидел за столом, перед ним стояли овсянка и чай, мать была у плиты и явно собиралась начать серьёзный разговор. До постели там было ещё далеко. А здесь его почему-то сразу бросило в другую сцену.
Наверное, система просто загрузила не тот момент. Пропустила начало или выбрала другую точку входа. Неприятно, но на серьёзный сбой пока не похоже.
Женщина повернулась к нему. Лицо было мягким, сонным, довольным.
— Любимая, — сказал он. Слова вышли сами — система управляла речью в таких сценах, и это было нормально. — Можно я буду называть тебя Евой?
Он замер. Эта реплика не просто отсутствовала в рассказе — ей там вообще неоткуда было взяться.
Женщина улыбнулась.
— Почему?
— Ты у меня первая!
Пауза. Женщина смотрела на него с сонным любопытством. Потом её лицо приобрело хитрое выражение.
— А тогда можно я буду называть тебя «Мерседесом»?
Он уставился на неё, пытаясь понять, к чему вообще этот «Мерседес».
— Почему? — выдавил он.
— Ты у меня шестисотый.
Темнота. Сцена обрушилась, как декорация, которую дёрнули за верёвку. Постель, женщина, запах — всё исчезло. Чёрный экран. Ничего.
Он стоял в пустоте секунду, может — две. Потом новая загрузка. Другое пространство.
Кабинет. Небольшой, уютный. Кушетка, обитая кожей — потёртой, тёмно-коричневой, с запахом, который бывает у старой кожи в медицинских кабинетах. Окно с жалюзи. Дипломы на стене в рамках. Он сидел в кресле — большом, развёрнутом к кушетке. На кушетке сидела женщина. Молодая, лет тридцати, в блузке, руки сложены на коленях. Она говорила — быстро, эмоционально, с выражением обиды на лице.
— И представляете, доктор, что он со мной сделал? Какая сволочь! Я думала, что он мне друг. Просто друг. А он пришёл ко мне, стал мне гладить грудь.
Она замолчала и посмотрела на него. Выжидающе.
Он не знал, что сказать. Он не был психотерапевтом. Он был бета-тестером, который выбрал рассказ про неизвестный препарат и оказался — сначала в постели с женщиной, которая называла его Мерседесом, а теперь в кабинете психотерапевта. Ни одна из этих сцен не имела отношения к выбранному тексту.
Но система, видимо, ожидала от него реплики. Тело — кресло, кабинет, запах кожи — было слишком убедительным, чтобы просто игнорировать. И женщина смотрела.
— Вот так, как я делаю? — услышал он свой голос.
Слова вышли сами. Система подсказывала реплики — или, точнее, он говорил то, что сцена требовала, потому что внутри VR диалог был частью физической реальности, а не текстом на экране.
Он встал с кресла. Подошёл к кушетке. Его рука потянулась к женщине и легла ей на грудь. Он почувствовал — мягкость, тепло, ткань блузки, дыхание под ней. Женщина не отстранилась. Она приняла это так, будто так и должно было быть.
— Именно так, — сказала она. — Нет, но какая сволочь!
Она продолжала говорить, а его рука оставалась на её груди. Он чувствовал её дыхание — ровное, спокойное, без учащения. Как будто это было нормально. Как будто психотерапевт и пациентка рутинно обсуждали чужие прикосновения, параллельно воспроизводя их.
— Потом повалил меня на кушетку, — сказала она.
— Вот так? — Он услышал свой голос и почувствовал, как его руки мягко толкают её назад. Она легла. Кушетка скрипнула — кожа по кожаной обивке. Её волосы рассыпались по подушке. Он стоял над ней.
— Да, да, вот так. Какая сволочь! Потом снял с меня трусики!
— Вот так, как я?
Его пальцы коснулись ткани. Он потянул. Трусики соскользнули — лёгкие, тонкие, тёплые от тела. Он почувствовал её кожу — бёдра, живот, — система передавала всё это с той же невозможной точностью: температуру, фактуру, лёгкую влажность.
— В точности. Какая сволочь! А потом…
Она запнулась. Он ждал.
— Потом стал делать мне куни.
— То, что я делаю?
Слова вышли раньше, чем он успел подумать. Он опустился. Его лицо было между её бёдер. Он чувствовал запах — конкретный, телесный, не описанный в тексте, которого не было, потому что не было никакого текста, потому что это был не рассказ, это был —
Анекдот.
Он вдруг узнал структуру: женщина рассказывает психотерапевту, что с ней сделал друг, а тот шаг за шагом повторяет каждое действие. Женщина каждый раз говорит «какая сволочь». И в конце —
— Ну да. Какая сволочь! А потом сказал, что у него, видите ли, гонорея.
Слова повисли в воздухе. Женщина смотрела на него. Он смотрел на неё. Его лицо было всё ещё между её бёдер. Кожа кушетки была тёплой. Запах был реальным. Всё было реальным.
— КАКАЯ СВОЛОЧЬ! — вырвалось у него.
Его собственный голос. Его собственная реплика. Последняя реплика анекдота, которую система заставила его произнести, потому что он был психотерапевтом, и психотерапевт в этом анекдоте говорит именно это.
Он выпрямился. Женщина лежала на кушетке, смотрела в потолок с выражением справедливого возмущения. Кабинет был тихий. Дипломы на стене. Жалюзи. Запах старой кожи.
Это был не рассказ Parasb. Это был не рассказ вообще. Это были анекдоты — старые, пошлые, известные — загруженные вместо выбранного текста. Система не просто ошиблась точкой входа. Она загружала вообще не тот контент.
Он поднял правую руку — привычный жест вызова аварийного интерфейса. Движение, которое он отрепетировал на первом тестировании. Система должна была отреагировать.
Стена кабинета — та, на которой висели дипломы — мигнула. Поверх обоев проступил текст. Буквы были ровные, белые, корпоративно-нейтральные, как уведомления от банка.
**ВНИМАНИЕ. Обнаружен критический сбой системы погружения.**
**Вместо запрошенного контента загружены сторонние текстовые фрагменты.**
**Команда разработки работает над устранением проблемы.**
**Немедленное безопасное завершение сеанса в текущий момент невозможно.**
**Принудительное отключение в текущем состоянии системы связано с риском для пользователя.**
**Ваше состояние контролируется. Не предпринимайте попыток принудительного выхода.**
Он прочитал. Прочитал ещё раз.
— Вы издеваетесь? — сказал он вслух. — Отключите меня. Сейчас.
Текст на стене мигнул и обновился.
**Отключение в текущем состоянии связано с риском сенсорного разрыва.**
**Команда работает над безопасным вариантом завершения.**
**Ваше состояние контролируется.**
Женщина на кушетке по-прежнему лежала, глядя в потолок. Дипломы висели на стене поверх системного сообщения. Жалюзи слегка покачивались — откуда-то тянуло воздухом. Кабинет пах кожей и чем-то медицинским.
Он стоял посреди анекдота, в теле психотерапевта, с системным сообщением на стене и без возможности выйти.
Кабинет психотерапевта дрогнул.
***
Кабинет. Другой кабинет. Просторнее, светлее. Большое окно слева, за которым угадывались деревья. Письменный стол, кожаное кресло, кушетка — тоже была, но другая, обитая тёмной тканью. На столе — стопка картонных карточек, цветные листы бумаги, несколько маркеров в стакане.
Он сидел в кресле напротив стола. Не за столом — перед ним, на пациентском месте. Рядом, чуть позади, стояла женщина. Молодая, лет тридцати, в светлом жакете, с короткими тёмными волосами и выражением лица человека, который привёл куда-то родственника и теперь ждёт результата.
Жена. Это была его жена.
Он знал это так же, как знал, что сидит на стуле, — без доказательств, без памяти о свадьбе, просто факт, вписанный в сцену.
— Доктор, проверьте моего мужа, — сказала она. — По-моему, он сексуальный маньяк.
Голос у неё был ровный, чуть усталый. Она говорила это с интонацией, с какой сообщают о протекающем кране.
За столом сидел мужчина в очках, лет пятидесяти, с короткой бородкой и спокойным взглядом. Сексопатолог. Он кивнул, не удивившись, и взял со стола белый лист. Маркером поставил в центре чёрную точку. Положил лист перед ним.
— Какую ассоциацию вызывает у вас эта картинка?
Он посмотрел на лист. Белое поле. Чёрная точка. И прежде чем он успел подумать что-то осознанное, мозг выдал: поле, палатка, мужчина и женщина в палатке.
Сцена провалилась.
Кабинет исчез. Не потемнел, не растворился — просто исчез, как кадр при монтаже. И он оказался в палатке.
Небольшой, двускатной, с тканевыми стенками, через которые пробивался рассеянный дневной свет. Спальный мешок под спиной, мягкий, шуршащий. Запах травы снаружи, нагретой ткани внутри. И женщина рядом.
Молодая, симпатичная, с русыми волосами, разметавшимися по ткани. Она лежала под ним, и он лежал поверх, и между ними не было ничего — ни одежды, ни расстояния. Её кожа была тёплой, гладкой, чуть влажной в местах соприкосновения. Грудь мягко вдавливалась в его грудную клетку. Он чувствовал её дыхание — ровное, чуть ускоренное. Ноги её были раздвинуты, и он был внутри неё.
Это было совершенно конкретное, подробное, физически точное ощущение — тепло, влажность, давление, трение. Система не economила на деталях. Ткань палатки пахла полиэтиленом и нагретой пылью. Молния на входе была наполовину расстёгнута, и оттуда тянуло ветерком с луговым запахом. Спальный мешок шуршал при каждом движении.
Он двигался. Не по своей воле — но и не против неё. Тело знало ритм, которого он не задавал. Медленный, ровный, с лёгким углублением на каждом движении. Женщина под ним тихо выдыхала, её пальцы лежали на его плечах, чуть сжимая на каждом движении. Она не говорила ничего. Её глаза были полузакрыты.
Сцена длилась — может, минуту, может, тридцать секунд, может, вечность. Он не контролировал её длительность. Тело двигалось, ощущения были полными, конкретными, без размытости и без сна. Он чувствовал, как её бёдра приподнимаются навстречу, как мышцы живота напрягаются под его весом, как её дыхание сбивается на каждом движении.
Затем — провал.
Кабинет. Стул. Жена позади. Сексопатолог напротив, за столом, с маркером в руке.
— Мне представляется белое поле, — услышал он свой голос. — Посреди поля — палатка, а в палатке мужчина с женщиной занимаются любовью.
Голос звучал спокойно, почти буднично. Как будто он действительно просто описывал ассоциацию.
Сексопатолог кивнул, не меняя выражения лица. Взял зелёный лист, поставил красную точку. Положил перед ним.
— А эта картинка?
Он посмотрел. Зелёное поле, красная точка. И снова — прежде чем он успел остановиться, мозг выдал: луг, палатка, мужчина и женщина.
Провал.
Луг. Зелёный, с высокой травой, с белыми и жёлтыми пятнами цветов. Небо чистое, голубое, с редкими облаками. Жара. Палатка — ярко-жёлтая, с откинутым пологом. Внутри — спальный коврик, тонкий, но мягкий. И женщина.
Другая. Тёмноволосая, загорелая, с веснушками на плечах. Чуть полнее первой. Она лежала на спине, и он был сверху, и снова — внутри, и снова всё было подробным и конкретным до неприличия. Её кожа пахла солнцезащитным кремом и потом. Трава под ковриком была жёсткой, и он чувствовал её сквозь тонкую пену. Где-то рядом жужжала пчела. Его руки лежали на её бёдрах, и он чувствовал тепло кожи, лёгкий пушок под пальцами, напряжение мышц.
Она двигалась с ним, чуть быстрее, чем первая. Её дыхание было слышно — короткие, ритмичные выдохи. Пальцы цеплялись за его предплечья. Он чувствовал, как всё нарастает — медленно, неотвратимо, как положено, — и не мог ни ускорить, ни замедлить, ни остановиться.
Система использовала его собственные ассоциации. Его мысли. То, что он сам придумал в ответ на карточку, становилось сценой, и он проживал её изнутри. Не текст, не чужой рассказ — его собственный материал. Это было хуже, чем просто загрузка не того контента. Это было хуже, чем анекдоты. Система превратила его в источник.
Провал.
Кабинет. Стул. Жена. Сексопатолог.
— Большой зелёный луг, — сказал он. — Посреди стоит палатка, а в ней мужчина и женщина занимаются сексом.
Сексопатолог снял очки, посмотрел на жену.
— Ясно, — сказал он. — Ваш муж действительно маньяк. Вот вам справка.
— Я? Это вы маньяк!
Сексопатолог поднял брови.
— Почему это?
— А откуда у вас столько картинок на сексуальные темы?
Сексопатолог открыл рот. Провал.
* * *
Темнота. Короткая. Без запаха.
Затем — звук.
Музыка. Струнная, живая, чуть гулкая, как в большом зале. Скрипки, контрабас, что-то ещё. Свет — тёплый, желтоватый, от люстр и канделябров. Блеск мундиров. Золото на погонах. Ткань — тяжёлая, тёмно-синяя, с красными выпушками. Гусарский мундир. На нём — гусарский мундир.
Он стоял в зале. Большом, с высокими потолками, лепниной, колоннами. Паркет блестел. Вдоль стен — кресла, диваны, небольшие столики с бокалами. Пахло духами, воском, потом, табаком, вином. Люстры качались — не от ветра, от движения, от того, что зал был полон людей.
Гусары. Дамы. Мундиры, платья, перчатки, эполеты. Шум голосов, смех, звон бокалов. Музыка не останавливалась, но к ней подмешивался нарастающий гул — не отдельные слова, а общий звук толпы, которая становится плотнее.
Он узнал структуру. Не конкретный анекдот — пока не конкретный. Но шаблон. Сцена, которая начинается как нормальная, и сейчас начнёт разваливаться. Он уже знал это, как знаешь, что зимой будет холодно. Не удивление — констатация.
Через зал, расталкивая гусаров и дам, шёл поручик Ржевский. Высокий, в мундире, с усами, с выражением человека, который что-то решил. Он шёл к центру зала, и люди расступались.
Ржевский. Это было нехорошо. Ржевский означал конкретный набор сценариев, и ни один из них не предвещал ничего хорошего.
Музыка играла. Гусары смеялись. Дамы улыбались. Ржевский остановился, оглядел зал, и что-то в его взгляде сказало ему, что сейчас начнётся.
Началось.
Не сразу, не одномоментно — а как волна. Сначала кто-то рядом с ним — гусар в таком же мундире — обнял даму в белом платье, и она не отстранилась. Потом другой гусар, через несколько шагов, прижал другую даму к колонне. Потом — ещё, и ещё, и зал стал превращаться в единую массу тел.
Толпа сомкнулась. Его толкнули в спину — не сильно, но ощутимо. Чьё-то плечо в мундире прижалось к его плечу. Чей-то локоть ткнул в рёбра. Кому-то он наступил на ногу — услышал короткое женское «ой». Музыка ещё играла, но уже тонула в гуле голосов, шорохе ткани, звуках, которые не предназначались для посторонних.
Он был в этом. Не наблюдал — был. Мундир на нём стал тесен — то ли от жары, то ли от того, что кто-то тянул его за рукав. Ткань чужого мундира прижималась к его груди. Чьи-то волосы мазнули по его лицу — женские, пахнущие лавандой. Чей-то локоть упирался ему в бок.
Он нащупал рукой — рядом, в давке — даму. Платье. Тонкая ткань, шуршащая, прохладная. Под ней — тело. Тёплое, мягкое, с талией, которая сужалась под ладонью. Он задрал платье. Ткань подалась, скользнула вверх. Под ней — нижняя рубашка, тоже тонкая, тоже подалась. Кожа бёдра — гладкая, тёплая. Он прижался к ней. Толпа толкала, прижимала, не давала отступить. Его руки были на её бёдрах. Её дыхание — близко, на щеке, частое. Он не видел её лица — не было видно, слишком близко, слишком тесно.
Толчок сзади. Ещё толчок. Кто-то наступил ему на ногу. Чей-то голос — мужской, хриплый — сказал что-то невнятное. Запах вина, духов, пота, воска — всё смешалось. Ткань мундира натирала шею. Эполет впился в плечо.
Он был внутри неё. Теснота не давала размахнуться — движения были короткими, мелкими, в ритме, который задавала толпа, а не он. Её руки цеплялись за его мундир. Чьи-то чужие руки лежали поверх его — на спине, на плечах. Чей-то бок прижимался к его боку. Он не мог определить, мужской или женский.
Затем — голос. Ржевского. Громкий, раздражённый, перекрывающий гул:
— Господа! Давайте договоримся! Мне уже в седьмой раз кто-то своим членом в лицо тычет!
Провал.
* * *
Темнота. Короткая.
Серый текст на мгновение вспыхнул где-то на периферии зрения:
Восстановление не завершено.
И сразу исчез.
Затем — стук колёс.
Ритмичный, мерный, металлический. Стук-стук, стук-стук. Поезд. Вагон. Купе.
Он сидел на нижней полке, обтянутой тёмным бархатом. Окно с тяжёлой шторой. Столик с графином воды. Тень от деревьев за окном пробегала по стене, по полке, по его рукам. День. Солнечный, ясный день за окном.
Он был в мундире. Гусарском, с золотыми галунами, с эполетами. Усы — он почувствовал их, когда провёл рукой по лицу. Короткие, жёсткие, подстриженные. Поручик Ржевский. Он был поручиком Ржевским.
Напротив, на другой нижней полке, сидел генерал. Пожилой, с седыми усами, с погонами, с красным лицом человека, который привык к комфорту и не любит поезда. Он сидел прямо, заложив руки на живот, и смотрел в окно.
Рядом с генералом — дочь. Взрослая, лет двадцати пяти, в платье с высоким воротником, с гладко уложенными волосами. Она читала книгу. Или делала вид, что читала.
Купе. Поезд. Генерал и дочь генерала.
Пока это выглядело почти нормально. После бала — после давки, толчков, чужих рук, чужих лиц — купе было тихим, почти мирным. Стук колёс, покачивание, солнечный свет. Генерал молчал. Дочь читала. Он сидел на своей полке и пытался понять, какой именно это анекдот.
Ржевский. Поезд. Генерал и дочь. Он перебирал в голове варианты. Ржевский в поезде — это могло быть что угодно. Несколько сценариев крутилось где-то на периферии, но ни один не вспыхнул достаточно ярко. Он не был уверен.
Может, это будет что-то другое. Может, система загрузила просто сцену, без панчлайна. Может, ему дадут посидеть в купе и —
Поезд вошёл в туннель.
Свет в окне погас мгновенно. Не померк, не потускнел — погас, как задули свечу. Солнце, деревья, тень — всё исчезло. Купе погрузилось в полную, абсолютную темноту. Стук колёс стал громче, или просто в темноте стало нечего больше слышать.
Он сидел неподвижно. Темнота была плотной, осязаемой. Он не видел ни генерала, ни дочери, ни своих рук. Только стук колёс и покачивание.
Он подался вперёд и протянул руку туда, где, как ему казалось, сидела дочь генерала. В темноте расстояние определить было невозможно. Пальцы наткнулись на чьё-то плечо.
Его пальцы коснулись ткани. Тяжёлой, грубой, с жёстким воротником. Мундир. Не платье — мундир. Ткань была плотной, военной, с галунными нашивками, которые он почувствовал под пальцами. Не тонкое хлопковое платье с высоким воротником, не шёлк, не муар — сукно, шерсть, военный покрой.
Запах. Табак. Не сигаретный, не папиросный — трубочный, запах густой, стариковский. Тот самый табак, которым пахнет от мундиров генералов, от бороды и усов, от воротника, к которому тянулись его пальцы.
Щетина. Под пальцами, на щеке — жёсткая, короткая, колючая щетина. И усы — седые, жёсткие, расчёсанные. Его пальцы прошли по щеке, по усам, по подбородку, и всё это было мужским, конкретно и несомненно мужским.
Мундир. Табак. Усы.
И память связала всё это вместе — поезд, туннель, генерал, дочь генерала, Ржевский, темнота. Анекдот про туннель. Про катастрофу в туннеле. Про то, что Ржевский трахнул старого генерала.
Не-е-ет! Это же анекдот про тоннель!
================================================================================================
От автора:
В первой части использован фрагмент рассказа «Воспаление члена моего сына» автора Lorrein40T.
Оригинал:
https://bestweapon.vip/post_115004
Страница автора:
https://bestweapon.vip/author.php?author=Lorrein40T
Материал использован с согласия автора.
Большое спасибо Lorrein40T за разрешение немного поэкспериментировать с его рассказом в рамках этой истории.
Также частично использованы материалы рассказа «Неизвестный препарат. Часть 1» автора Parasb. Согласие автора, разумеется, тоже получено.
